Неточные совпадения
Тут с ними разгуляешься,
По-братски побеседуешь,
Жена рукою
собственнойПо чарке им нальет.
«Ах, ах, ах! Аа!…» замычал он, вспоминая всё, что было. И его воображению представились опять все подробности ссоры с
женою, вся безвыходность его положения и мучительнее всего
собственная вина его.
Развод, подробности которого он уже знал, теперь казался ему невозможным, потому что чувство
собственного достоинства и уважение к религии не позволяли ему принять на себя обвинение в фиктивном прелюбодеянии и еще менее допустить, чтобы
жена, прощенная и любимая им, была уличена и опозорена.
Давно ли он, с востороженной любовью встречая Еву, признал в ней свою же
собственную плоть и кровь и торжественно пророчествовал о тайне брака? давно ли ощущал в ней,
жене своей, самого себя («ибо взята от мужа своего»)?
Воспитанная в самых строгих правилах беспрекословного повиновения мужней воле, она все-таки как женщина, как
жена и мать не могла помириться с теми оргиями, которые совершались в ее
собственном доме, почти у нее на глазах.
— Ни-ни-ни! Типун, типун… — ужасно испугался вдруг Лебедев и, бросаясь к спавшему на руках дочери ребенку, несколько раз с испуганным видом перекрестил его. — Господи, сохрани, господи, предохрани! Это
собственный мой грудной ребенок, дочь Любовь, — обратился он к князю, — и рождена в законнейшем браке от новопреставленной Елены,
жены моей, умершей в родах. А эта пигалица есть дочь моя Вера, в трауре… А этот, этот, о, этот…
Выбор между этими предложениями было сделать довольно трудно, а тут еще тяжба Харитона Артемьича да свои
собственные дела с попом Макаром и
женой. Полуянов достал у Замараева «законы» и теперь усердно зубрил разные статьи. Харитон Артемьич ходил за ним по пятам и с напряжением следил за каждым его шагом. Старика охватила сутяжническая горячка, и он наяву бредил будущими подвигами.
— Папа, я решительно не понимаю, как ты можешь принимать таких ужасных людей, как этот Колобов. Он заколотил в гроб
жену, бросил
собственных детей, потом эта Харитина, которую он бьет… Ужасный, ужасный человек!.. У Стабровских его теперь не принимают… Это какой-то дикарь.
В довершение Савельцев был сластолюбив и содержал у себя целый гарем, во главе которого стояла дебелая, кровь с молоком, лет под тридцать, экономка Улита, мужняя
жена, которую старик оттягал у
собственного мужика.
Целую ночь Савельцев совещался с
женою, обдумывая, как ему поступить. Перспектива солдатства, как зияющая бездна, наводила на него панический ужас. Он слишком живо помнил солдатскую жизнь и свои
собственные подвиги над солдатиками — и дрожал как лист при этих воспоминаниях.
Он имел изрядное состояние, но
собственные его имения находились в других губерниях, а у нас он пользовался цензом
жены.
Потом ему представлялась несчастная, разбитая Полинька с ее разбитым голосом и мягкими руками; потом ее медно-красный муж с циничными, дерзкими манерами и жестокостью; потом свой
собственный ребенок и, наконец,
жена.
До приезда Женни старик жил, по
собственному его выражению, отбившимся от стада зубром: у него было чисто, тепло и приютно, но только со смерти
жены у него было везде тихо и пусто. Тишина этого домика не зналась со скукою, но и не знала оживления, которое снова внесла в него с собою Женни.
К разряду простодушных у нее относились ее
собственная Лиза, одна из ее новых сверстниц, безмужняя
жена Анна Львовна Ступина, и Райнер.
Конечно, такой мизерный господин для всякой женщины не большою был находкой; но по пословице: на безрыбье и рак рыба, сверх того, если принять в расчет
собственное признание Екатерины Петровны, откровенно говорившей своим приятельницам, что она без привязанности не может жить, то весьма будет понятно, что она уступила ухаживаньям камер-юнкера и даже совершенно утешилась в потере красивого жен-премьера.
— По здешнему месту эти концы очень часто, сударь, бывают. Смотришь, это, на человека: растет, кажется… ну, так растет! так растет! Шире да выше, краше да лучше, и конца-краю, по видимостям, деньгам у него нет. И вдруг, это, — прогорит. Словно даже свечка, в одну минуту истает. Либо сам запьет, либо
жена сбесится… разумеется, больше от
собственной глупости. И пойдет, это, книзу, да книзу, уже да хуже…
— И посейчас здесь живет. И прелюбодейственная
жена с ним. Только не при капиталах находятся, а кое-чем пропитываются. А Пантелей Егорыч, между прочего, свое
собственное заведение открыл.
Догадавшись, что сглупил свыше меры, — рассвирепел до ярости и закричал, что «не позволит отвергать бога»; что он разгонит ее «беспардонный салон без веры»; что градоначальник даже обязан верить в бога, «а стало быть, и
жена его»; что молодых людей он не потерпит; что «вам, вам, сударыня, следовало бы из
собственного достоинства позаботиться о муже и стоять за его ум, даже если б он был и с плохими способностями (а я вовсе не с плохими способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня здесь презирают, вы-то их всех и настроили!..» Он кричал, что женский вопрос уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для гувернанток (черт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии «с казаком-с!».
Виргинский жил в
собственном доме, то есть в доме своей
жены, в Муравьиной улице.
«Молчи! не смей! — твердил Петр Андреич всякий раз
жене, как только та пыталась склонить его на милость, — ему, щенку, должно вечно за меня бога молить, что я клятвы на него не положил; покойный батюшка из
собственных рук убил бы его, негодного, и хорошо бы сделал».
— Не возмогу рещи, — продолжал он, вздернув голову кверху и подкатив глаза так, что видны делались одни воспаленные белки, — не возмогу рещи, сколь многие претерпел я гонения. Если не сподобился, яко Иона, содержаться во чреве китове, зато в
собственном моем чреве содержал беса три года и три месяца… И паки обуреваем был злою
женою, по вся дни износившею предо мной звериный свой образ… И паки обуян был жаждою огненною и не утолил гортани своей до сего дня…
Жена его, Евдокия Петровна, была младшей сестрой Ирины Петровны Хлебниковой, но сходства между ними было очень мало, она не была так кротка, как Ирина Петровна, наоборот, вся ее фигура дышала гордостью и сознанием
собственного достоинства. Она была полной владелицей своего дома и своего супруга.
В подарок
жене его выковал дед
Из
собственной цепи когда-то…
_____
Родилась я, милые внуки мои,
Под Киевом, в тихой деревне...
В приемной их остановили на несколько минут просители: какой-то отставной штабс-капитан, в мундире и в треугольной еще шляпе с пером, приносивший жалобу на бежавшую от него
жену, которая вместе с тем похитила и двухспальную их брачную постель, сделанную на
собственные его деньги; потом сморщенная, маленькая, с золотушными глазами, старушка, которая как увидела губернатора, так и повалилась ему в ноги, вопия против
собственного родного сына, прибившего ее флейтой по голове.
Она вынула лучшее столовое белье, вымытое, конечно, белее снега и выкатанное так, хоть сейчас вези на выставку; вынула, наконец, граненый хрусталь, принесенный еще в приданое покойною
женою Петра Михайлыча, но хрусталь еще очень хороший, который употребляется только раза два в год: в именины Петра Михайлыча и Настенькины, который во все остальное время экономка хранила в своей
собственной комнате, в особом шкапу, и пальцем никому не позволила до него дотронуться.
Как все бесхарактерные люди, Прозоров во всех своих неудачах стал обвинять
жену, которая мешала ему работать и постепенно низвела его с его ученой высоты до
собственного среднего уровня.
Быть может, он теперь идеализировал себе свою
жену; быть может, ее самоотверженный поступок проистекал из побуждений более простой сущности, потому что и в самом деле, будь Сусанна поумнее, она, быть может, невзирая на всю свою прирожденную доброту и на всю свою страстность к Бейгушу, не поддалась бы столь легко в подставленную ей ловушку: все это конечно было так; но теперь и эта идеализация со стороны Бейгуша была понятна: ее подсказывало ему
собственное его самолюбие,
собственная гордость: «это, мол, меня так любят, это для меня приносят такие жертвы, не задумываясь ни единой минуты!» Одно лишь было тут ясно: это — безгранично добрая любовь.
Оказывалось, что они состояли в том, что вообще претензии бывают предъявляемы от сторонних лиц, а его может посадить
собственная, по его выражению, «родная
жена» и мать тех самых детей, которыми он мог бы несколько защищаться от иска лица постороннего.
Она, еще не бывши его
женой,
собственными глазами видела, как он отправлял в город возы битых кур и гусей.
Рассказал ей все; описал ей Полозовых, мужа и
жену — впрочем, больше распространялся насчет
собственных чувств — и кончил тем, что назначил ей свидание через три дня!!! (с тремя восклицательными знаками).
А тут, вместе с кроткими мольбами
жены, допекают его рассуждения и назойливые просьбы брата Любима, который говорит с ним смело и решительно, без всяких умолчаний, подкрепляя просьбы свои доказательствами, взятыми из
собственного опыта.
Суханчикова говорила о Гарибальди, о каком-то Карле Ивановиче, которого высекли его
собственные дворовые, о Наполеоне III, о женском труде, о купце Плескачеве, заведомо уморившем двенадцать работниц и получившем за это медаль с надписью"за полезное", о пролетариате, о грузинском князе Чукчеулидзеве, застрелившем
жену из пушки, и о будущности России...
Да и для
собственного спокойствия, которое тоже что-нибудь стоит, муж должен обеспечить
жену совершенно в материальном отношении; тогда даже… даже если
жена и не совсем счастлива, так не имеет права… не смеет жаловаться.
Оправдывая себя в своих
собственных глазах, он строил это оправдание на все большем и тяжком обвинении своей
жены.
Ты сделал дурно, женщина без тебя осталась бы добродетельною супругой и уважаемой матерью. Если муж выгоняет свою
жену по заслугам, то на тебе, разрушителе своего
собственного семейства, лежит обязанность принять эту женщину и обеспечить ее существование.
Стоило, конечно, спросить прислугу, но, во-первых, подобные справки унижали его в
собственных глазах, и во-вторых, и это было главное, граф был так пьян, что не мог дать себе положительного отчета, в котором часу он покинул свою
жену, сколько времени провел в соседнем кабинете, и, наконец, когда обнаружил исчезновение графини.
Воздерживаюсь от передачи жестоких выходок забалованного самодура. О них может дать некоторое понятие его отношение в минуты раздражения к
собственной семье. Находя пирожки к супу или жаркое неудачным, он растворял в столовой окно и выбрасывал все блюдо борзым собакам, причем не только
жена и дети, но и мать Вера Алекс, оставались голодными.
Весть о покупке дома Ивановым, а также переезд его с
женою в таинственный дом, составили целое событие в жизни Сивцева Вражка. Как всегда бывает, первый смельчак разрушает годами, созданную таинственность, и люди начинают понимать, что все страхи, окружающие тот или другой предмет, созданы их
собственным воображением.
Первое, что бросилось ему в глаза, было
собственное его послание к Мариорице. Будто ножом полоснуло его по сердцу. Он догадывался об истине, и одна догадка приводила его в ужас. Немалого подвига стоило ему прочесть письмо
жены.
Пьер. На Дворянской улице, в
собственном доме… То есть в доме
жены, но это все равно. Извозчики знают… Вы с ним знакомы?
Старик шибко крепковат был на деньги, завязывал их, как говорится, в семь узлов; недаром, как видели мы в свое время, откладывал он день ото дня, девять лет кряду, постройку новой избы, несмотря на просьбы
жены и
собственное убеждение, что старая изба того и смотри повалится всем на голову; недаром считал он каждый грош, клал двойчатки в кошель, соблюдал строжайший порядок в доме, не любил бражничества и на семидесятом году неутомимо работал от зари до зари, чтобы только не нанимать лишнего батрака.
Жена Долинского живет на Арбате в
собственном двухэтажном доме и держит в руках своего седого благодетеля. Викторинушку выдали замуж за вдового квартального. Она пожила год с мужем, овдовела и снова вышла за молодого врача больницы, учрежденной каким-то «человеколюбивым обществом», которое матроска без всякой задней мысли называет обыкновенно «самолюбивым обществом». Сама же матроска состоит у старшей дочери в ключницах; зять-лекарь не пускает ее к себе на порог.
Гости съезжались с
женами и дочерьми, наконец освобожденными от затворничества домашнего указами государя и
собственным его примером.
Воспитанием его
собственных детей руководила
жена его, Софья Сергеевна, урожденная княжна Делибашева, женщина сухая и надменная и, может быть, не особенно умная, но во всяком случае совершенно бесстрастная и в своих воззрениях узкая, но упрямая.
С этих пор «жоли-мордочка» в интимном домашнем круге заменяло
собственное имя чопорной дядиной
жены, которой никто в доме не любил за ее надутость и противную щепетильность.
Собственная яхта в две трубы и брильянты для
жены?
— К счастию, как и вы, вероятно, согласитесь, — разъяснял князь, — из княгини вышла женщина превосходная; я признаю в ней самые высокие нравственные качества; ее счастие, ее спокойствие, ее здоровье дороже для меня
собственного; но в то же время, как
жену, как женщину, я не люблю ее больше…
Словом, рассудок очень ясно говорил в князе, что для спокойствия всех близких и дорогих ему людей, для спокойствия
собственного и, наконец, по чувству справедливости он должен был на любовь
жены к другому взглянуть равнодушно; но в то же время, как и в истории с бароном Мингером, чувствовал, что у него при одной мысли об этом целое море злобы поднимается к сердцу.
Что такое фамилия? Разве не может быть однофамильцев? Он
собственными глазами видел в Москве вывеску портного Перелешина. Кто будет знать, что именно он муж этой кокотки? Они с будущей
женой не увидят друг друга в глаза, — мысленно стал приводить он себе доводы в пользу подобной аферы. Наконец, кто знает, если ей повезет как Анжель, он может всегда потребовать от нее крупную сумму в виде отступного, под угрозой предъявления на нее прав мужа, и она не откажет, да и не посмеет отказать ему.
Несмотря на уверение князя Никиты, что намек на возможность сватовства со стороны Малюты за княжну Евпраксию был ни более, ни менее как шуткою в дружеской беседе, несмотря на то, что сам князь Василий был почти убежден, что такая блажь не может серьезно запасть в голову «выскочки-опричника», что должен же тот понимать то неизмеримое расстояние, которое существует между ним и дочерью князя Прозоровского, понимать, наконец, что он, князь Василий, скорее
собственными руками задушит свою дочь, чем отдаст ее в
жены «царского палача», — никем иным не представлялся князю Григорий Лукьянович, — несмотря, повторяем, на все это, он решился, хотя временно, удалиться из Москвы, подальше и от сластолюбца-царя и от его сподвижников, бесшабашных сорванцов, увезти свое ненаглядное детище.